Я осторожно повел среднюю линию:
— Какое же ты имел право бить его?
Продолжая улыбаться, Миша протянул мне финку:
— Видите: это финка. Где я ее взял? Я, может, украл ее у Ховраха? Здесь разговоры были большие.
Волохов сказал, на кухню — никого! Я с этого места не сходил, а он с финкой пришел и говорит: пусти!
Я, конечно, не пускаю, Антон Семенович, а он обратно: пусти, и лезет. Ну, я его толкнул. Полегоньку так,
вежливо толкнул, а он, дурак такой, размахивает и размахивает финкой. Он не может того сообразить, какой есть
порядок. Все равно, как остолоп...
— Все-таки ты его избил, вот... до крови... Твои кулаки?
Миша посмотрел на свои кулаки и смутился:
— Кулаки, конечно, мои, куда я их дену? Только я с места не сходил. Как сказал Волохов, так я и
стоял на месте. А он, конечно, размахивал тут, как остолоп...
— А ты не размахивал?
— А кто мне может запретить размахивать? Если я стою на посту, могу я как-нибудь ногу переставить, или,
скажем, мне рука не нужна на этой стороне, могу я на другую сторону как-нибудь повернуть? А он наперся, кто
ему виноват? Ты, Ховрах, должен разбираться, где ты ходишь! Скажем, идет поезд... Видишь ты, что поезд
идет, стань в сторонку и смотри. А если ты будешь на пути с финкой своей, так, конечно, поезду некогда
сворачивать, от тебя останется лужа, и все. Или, если машина работает, ты должен осторожно подходить, ты же
не маленький!
Миша все это пояснял Ховраху голосом добрым, даже немного разнеженным, убедительно и толково жестикулируя
правой рукой, показывая, как может идти поезд и где в это время должен стоять Ховрах. Ховрах слушал его
молчаливо-пристально, кровь на его щеках начинала уже присыхать под майскими лучами солнца. Группа
рабфаковцев серьезно слушала речи Миши Овчаренко, отдавая должное Мишиной трудной позиции и
скромной мудрости его положений.
