Дмитрий Галковский как-то сказал об этом барде, что он был “просто клоуном, всю жизнь просидевшим под бильярдом в партийном санатории”. Что же, сравнивая судьбу Окуджавы с судьбой других советских “пиитов”, которых из-под бильярда выгнали и заставили совершать различные гнусности, можно сказать, что это была еще и не самая плохая участь.
Во всяком случае, “из-под бильярда” Окуджава мог гнусить и кое-что свое, а не только очередной вариант на тему “И вновь продолжается бой…”
...
Интересно, что у Окуджавы в песнях практически не упоминается Россия в целом, или отдельные ее, немосковские области. Даже Москва, Великий Евразийский Вавилон, сведена к одному Арбату да паутине переулков, населенных "арбатскими выродками".
Прикреплённость к своему, очень мало похожему на остальную Россию углу, улиточная вшитость в “арбатство” приводила к тому, что простой переезд на другую, хотя бы и тоже московскую улицу воспринимался Окуджавой как “маленькая”, ироничная, но все же -- трагедия:
Я выселен с Арбата, арбатский эмигрант.
В Безбожном переулке хиреет мой талант.
Все это происходило потому, что остальная страна для Окуджавы была темной и мрачной колонией, в которой он и близкие ему по духу жили как колонизаторы в "сеттельменте". "Туземцы" были непонятной и косной массой, даже не людьми. Людьми были только обитатели "арбатского сеттельмента"; будущие, а то и почти реализовавшиеся коммунары...
Окуджава изображал мир плоский и игрушечный, словно вырезанный из плохой цветной бумаги. И не зря одним из важных, концептуальных символов в системе его образов стал бумажный солдат.
Это ощущение бумажности, зыбкости было абсолютно верным для поздней советской эпохе. Все держалось на каких-то соплях, а потом и развалилось окончательно. Наша интеллигенция словно забыла хорошую пословицу: "Тому, кто живет в стеклянном доме, не стоит кидаться кирпичами". Советские же интеллигенты старательно разводили костер на полу дома бумажного. Надо отдать должное Окуджаве -- он не был в первых рядах "поджигателей". Хотя бы потому, что как поэт по-прежнему чуждался политической конкретики. Окуджава остался певцом голубых шариков и виноградных косточек, когда другие интеллигенты напяливали на себя пулеметные ленты и примерялись к креслам “министров национальной безопасности”.
В этой "невостребованности" в ублюдские времена "ельцинизма" состоит единственное оправдание и самого Окуджавы, и его творчества. Да еще в песенке, четко увязавшейся в памяти миллионов советских зрителей с истеричным криком “товарища Сухова”: “Верещагин! Уходи с баркаса!”