С античных времен человечеству было известно две разновидности юмора, точнее говоря, комического: собственно юмор и сатира.
Вопреки распространенному мнению, первый не обязательно добрее второй; юмор может быть и черным, и жестоким. Тем не менее, цель всякого юмора, от самого добродушного до самого мрачного, одна — просто посмеяться над тем, что смешно. Никаких других целей, в том числе кого-то обидеть или с чем-то бороться, юмор не преследует; если кто-то и обижается на определенные шутки, то это лишь побочный эффект, но никоим образом не задача юмориста.
Сатира — дело другое.
Целью сатиры является не просто смех, но высмеивание; сатира — это всегда оружие, направленное против определенного врага.
В качестве врагов могут выступать как конкретные личности (или группы таковых), так и явления или качества человеческой натуры — но, в любом случае, беззлобной и необидной сатира быть не может, иначе это уже не сатира, а ее бездарная имитация (столь любимая боящимися настоящей критики тоталитарными режимами и идеологиями).
Тем не менее, хотя главные качества сатиры — острота и язвительность, это не освобождает ее от необходимости быть смешной. В противном случае она вырождается просто в ругань.
Наше время, однако, породило третью категорию, отличную как от юмора, так и от сатиры. Имя ей— стеб.
Может показаться, что это слово — не более чем жаргонное наименование давно известного явления. Но на самом деле новый термин появился не случайно — точного литературного аналога понятия «стеб» не существует, поскольку не существовало прежде и самого явления.
Стеб — это не юмор, не смех над тем, что просто смешно само по себе. В то же время, при всем своем глумливом характере, стеб качественно отличается и от сатиры.
...Проще говоря, сатира — это всегда глумление над пороками ради добродетелей (по крайней мере, с точки зрения того, что считается пороками и добродетелями в определенной системе ценностей).
Стеб же — это глумление над добродетелями. Над умным, над серьезным, над искренним, над красивым и т.д. и т.п. Сатирик высмеивает низкое — стебушник «опускает» высокое.
...
Очевидно, что у всякого государства диктаторского типа есть две модели поведения в идеологической сфере.
Наиболее типична тоталитарная модель. Правящий режим провозглашает некую идеологию единственно верной, и агрессивно «зомбирует» ею все население, начиная чуть ли не с младенческого возраста. От населения при этом требуется искренне и даже фанатично верить пропаганде, а всякий сомневающийся, не говоря уже об идейном противнике, подлежит репрессиям вплоть до физического уничтожения. В Средние века подобный подход практиковала церковь, в ХХ столетии наиболее последовательно он был реализован в коммунистических диктатурах.
История, однако, показала, что подобный идеологический фанатизм не может держаться слишком долго. Общество «перегорает» и приобретает иммунитет к патетическим лозунгам. Причем чем нагляднее расхождение между пропагандистским враньем о счастье и благоденствии и неприглядной действительностью (а таковое расхождение имеет место всегда, ибо, вопреки фантазиям неосталинистов, тоталитаризм — это прежде всего неэффективный менеджмент), тем быстрее это происходит. В итоге эффект пропаганды становится обратным — чем пафоснее лозунги в поддержку режима, тем яростнее и непримиримее оппозиционные настроения. В конце концов режим рушится.
Другая модель — внеидеологическая диктатура, чаще всего практикуемая различными хунтами и тому подобными режимами личной власти.
В этом случае режим как бы предлагает обществу сделку: «Мы не заставляем вас ни во что верить, маршировать на парадах и зубрить политинформации — а вы занимаетесь своими обывательскими делами и не покушаетесь на нашу власть. Можете даже поругивать нас на кухнях, главное, ничего при этом не предпринимать».
Конечно, на практике полностью внеидеологический вариант обычно не встречается — какой-то минимальный набор трескучих фраз о патриотизме, мудром национальном лидере и успехах (на худой конец — стабильности), достигнутых под его чутким руководством, все-таки присутствует. И более того — исправно действует на быдло (напомню, что это слово значит «скот»), то есть наиболее тупую и неразвитую часть народа, всегда покорно шагающую за своим пастухом и без колебаний и сомнений жрущую любое дерьмо, которое ему скармливают с экрана государственного телевидения (из репродуктора радио, со страниц газеты).
Но от более интеллектуальной части общества никто всерьез не требует верить этой пропаганде, которая, в отличие от солидно выглядящих наукообразных «измов» в идеологизированных диктатурах, вся сводится к одной нехитрой мысли: «Вот как нам повезло с Вождем!»
Таким образом, диктатуры первого типа делают ставку на максимальную политизированность населения, в надежде мобилизовать весь народ на свою поддержку — но в итоге выращивают на свою голову революционеров. Диктатуры второго типа, напротив, ставят на максимальную деполитизированность. Не будет политически активных — не будет фанатичной поддержки (быдло не в счет, оно завтра побредет за новым пастухом с той же готовностью, что и за прежним), но, главное, некому будет и делать революцию.
Вполне очевидно, что в России сейчас именно диктатура второго типа.
...
При этом стебушник — совсем не обязательно дурак. Для дураков есть Первый и Второй каналы (а также и почти все прочие). Разрушительнее всего стеб действует как раз на интеллектуальную часть общества. Именно ей, свысока поплевывающей на примитивную государственную пропаганду, так важно внушить мысль, что относиться к чему-то серьезно, иметь твердую позицию, думать не только о наполнении желудка и кошелька, за что-то бороться, пытаться изменить мир к лучшему — это смешно и немодно, а всякий, считающий иначе, просто лишен чувства юмора и вообще отстал от жизни. Что высоких мыслей и гражданских чувств надо стыдиться. Что «гы-гы» — это универсальный аргумент в споре, и вообще иногда лучше жевать, чем говорить...
И, видимо, именно поэтому мы наблюдаем удивительный феномен — в то время как во всем мире (и Россия прежде тоже не была исключением) студенчество, вообще образованная молодежь, является самой политически активной частью общества, у нас эта категория почти поголовно состоит из «пофигистов», способных только стебаться.
Повторяю, я не сторонник теорий заговора и не считаю, что стеб был придуман в кремлевских и лубянских кабинетах. Я даже не берусь утверждать, что он координируется и подпитывается оттуда сейчас (хотя не поручусь и за обратное). Но, по крайней мере, вполне очевидно, кому объективно выгодна эпидемия стеба, какой бы ни была ее природа — и почему к дебильным «смехуечкам» не следует относиться терпимо.
...И вынужденная приписка в конце: нет, данная статья стебом не является.
А если серьезно, переводы-то у ней классные, так что пускай медленно, но верно.
