Через две недели мы, как и всё прогрессивное человечество, сможем отметить 70-летний юбилей первого в истории нашей страны всеобщего, прямого, равного и тайного голосования - выборов в высший законодательный орган власти.
Так уж получилось, хотим мы того или нет, но самым большим демократом в российской истории на сегодняшний день остается Иосиф Виссарионович.
Времена, товарищи, были трудные, "кнопки" в виде электроники ГАС "Выборы" не существовало и обеспечивать нужный результат приходилось, что называется, дедовскими методами. О том, как это происходило, вспоминает один из тогдашних работников избиркома, на тот момент - курсант школы НКВД, А.Г. Бражнев:
". Начальник УНКВД подвел итоги нашей «операции», был оживлен, весел и со смакованием назвал цифру арестованных за ночь «классово чуждого элемента» — целых 5 тысяч.
— Город очищен, — говорил он, — район, прилегающий к городу, — тоже. Безопасность трудящихся на время выборов полностью обеспечена.
— Но мы не должны останавливаться на достигнутом, — возвысил он голос, — товарищ Сталин учит нас работать с массами.
Что он хотел этим сказать? Не углубляясь в сталинскую теорию управления народом, массами, начальник перешел к разбору нашей «работы», — курсантской. Лицо его выражало искреннее огорчение и, в то же время, строгость.
— Курсанты нового набора, — сказал он, — работали плоховато. Это значит, что у них нет еще сердца чекиста. Надо отвыкнуть от навыков, усвоенных в армии и на производствах. У нас — свое производство, свои задачи и стиль работы. Если вы сами не добьетесь перелома в своем характере, мы излечим вас без помощи врачей — учтите! Сегодня я не хочу останавливаться на отдельных лицах. Скажу только, что из младших хорошо работали всего двое-трое. Мы решили с начальником вашей школы закрепить курсантов младшего курса за оперуполномоченными на весь период выборов в Верхсовет. Тогда мы и сделаем общую и персональную оценку — выводы о каждом.
Последние слова он подчеркнул.
— Сделаем перерыв. Младшие курсанты свободны.
Уже на следующее утро нам объявили, что теоретические занятия заменяются практикой, и прочли нам список — кто к какому уполномоченному прикрепляется. Я попал в число шести курсантов, прикрепленных к сержанту государственной безопасности Яневичу...
Сержант глянул на нас злобно, и его лицо приняло каменное выражение.
— Давайте лучше перейдем к делу.
Он раскрыл папку с бумагами, вынул листок и стал что-то писать. Потом поднял голову, еще раз внимательно осмотрел нас и начал:
— Товарищи! Я не задержу вас долгим разговором. Я полагаю, что вы политически подкованы достаточно хорошо. Что же касается спецработы, то вы плаваете. Я не думаю хвастаться, но укажу на то, что свое звание сержанта госбезопасности я получил без прохождения школы. Это не с каждым случается и не каждому дается. Кроме того, — он указал на свою грудь, — вот знак почетного чекиста, правительственная награда!
— Так вот, значит… Теперь вы сами видите, — продолжал он, — по поручению начальника УНКВД я должен научить вас будущей работе. С этого и начну. До выборов в Верховный Совет осталась одна неделя. Трудящиеся будут голосовать за кандидатов блока коммунистов и беспартийных. Под моим руководством мы вместе с вами должны обеспечить безопасность нашего избирательного участка. К нам же прикреплены еще курсанты школы милиции. Им вверена охрана и наблюдение вне помещения, а наша задача — вести работу среди членов избирательной комиссии и внутри помещения, где будут голосовать. Я постараюсь каждому из вас дать индивидуальное задание.
Передохнув и все окидывая нас испытующим взглядом, Яневич продолжал:
— Вам известно, что в последние дни мы арестовали около пяти тысяч вредного элемента, но не думайте, что это — все. Нет, таких субъектов кругом полно...
. В комнате своей он еще минут пять втолковывал нам необходимость быть бдительными, а потом надел шинель, затянулся ремнем с висевшей на нем кобурой и, не глядя на нас, потупив голову, как бы подчеркнуто секретно, открыл ящик письменного стола и вынул револьвер. Уложив его в кобуру, усмехнулся.
— От этакой штуки ни один гад живым не уйдет...
Он явно рисовался перед нами, то выпячивая грудь, то гибко поворачиваясь. Затем все вышли, чтобы ехать на избирательный участок. По совпадению, в этом участке находился и дом, где квартировал мой Григорий Федорович Корнеев, а помещение для голосования было неподалеку от этого дома.
Сначала мы были подробно ознакомлены с помещением. По левую сторону — подмостки, как бы сцена. За нею, вдоль стены, были сооружены кабинки. Посреди комнаты стояла урна. Начался общий предварительный инструктаж, с предварительной «расстановкой сил». Мне было поручено наблюдение за избирающими в их пути к кабинкам с бюллетенями в руках.
— Разрешите доложить, товарищ начальник!
— Да.
— Я, до поступления в школу, жил тут рядом, и многие мои знакомые знают, что я учусь в школе НКВД. Удобно ли будет показываться им здесь в гражданском платье, да еще и стоять без видимого дела?
— Вы правы, товарищ Бражнев, — ответил Яневич. — Я подумаю, а завтра скажу вам, чем занять вас.
Часть курсантов была рассажена за столом и практиковалась в выдаче бюллетеней. Это — те, кому поручалось наблюдение за самой комиссией. Другие курсанты (их задача — кабины) изображали собою избирателей. Когда «избиратель» подходил к столу, «член комиссии» вежливо спрашивал: фамилию, имя, отчество, адрес, избирательный номер, документ. Тут требовалось — пристально смотреть в глаза. Вручив бюллетень, «избирателя» провожали до кабины, услужливо предлагая карандаш (в кабинах карандаши имелись), а по выходе из кабины он не сопровождался до урны — ему на нее показывали, а стоявшие около урны перенимали «избирателя» глазами и следили до момента, когда бюллетень будет опущен.
После репетиции, прошедшей в общем, как по маслу, мы были отпущены до следующего дня. Дней пять такие репетиции продолжались с все более точным инструктажем...
До дня выборов оставались одни сутки. Наша группа была вверена руководству сержанта госбезопасности Герасименко. Надо было полагать, что орденоносный Яневич был куда-то переброшен. Что ему солоно пришлось за усердие, этого мы, конечно, ни минуты не думали. Наш новый шеф повел нас на участок, где мы репетировали не так давно, и занялся распределением между нами ролей. Я и его предупредил, что мне не следует показываться знакомым в роли подозрительно бездельничающего чекиста в штатском. Я остался состоять при особе Герасименко.
Все мы (и Герасименко тоже) были в штатском, но нам выдали пистолеты, причем нас предварительно проинструктировали, как прятать их за пояском брюк. Мы натренировались в этом искусстве достаточно хорошо, и никто не сказал бы, что мы вооружены. Невинные с виду, как овечки, мы могли мгновенно выхватить пистолеты и оскалиться по-волчьи...
По прошествии часа прибыли курсанты школы милиции, вооруженные винтовками и наганами. Затем появились чины милиции, и всего набралось представителей милиции, считая по-военному, примерно со взвод. Милиция была в своей форме — и работники, и курсанты.
Оперуполномоченный руководил дислокацией внешних и внутренних постов. Охрана была идеальной даже на невозможный случай, т. е. если бы действительно могла возникнуть какая-нибудь опасность. Ни одного поста обнаружить никто бы не смог. Мало того, были приняты меры к тому, чтобы население поговаривало: «Советская власть — наша, ей бояться нечего...» Это пускалось через партпрофорганизации, подхватывалось «активом» партдядей и парттетей...
К вечеру все посты были заняты. Герасименко выделил даже резервную группу из милиции, сосредоточив эту группу в соседнем помещении. Жители были оттуда переселены в другие дома — временно, пока идут выборы.
Когда все было готово, Герасименко инструктировал курсантов.
— Если кто-нибудь подойдет к окну помещения избирательного пункта или будет толкаться тут, задержать и сдать в резервную группу. Точно так же поступать с теми, кто будет толпиться, группироваться возле пункта. О каждом случае немедленно доносить мне.
После того он дал указания и насчет боевой тревоги, что подвинтило курсантов, хотя никто не представлял себе, чтобы до этого дошло. Всю ночь мы репетировали с одним десятиминутным перерывом — на перекурку. Наступило утро. Вдруг — стук в дверь. Оперуполномоченный, доведший себя за ночь до полусумасшествия, подскочил к двери с пистолетом в руке и с видом отчаянного героя быстро ее распахнул. На пороге оторопело застыл напуганный наганом председатель избирательной комиссии. Оперуполномоченный, пряча свой конфуз, бормотал:
— Мы... (Не он, видите ли, а все мы!) ...Мы думали, что враги народа...
— А чего бы они стали стучать в дверь? — необдуманно спросил председатель и сразу испугался: лицо чекиста исказилось злобой.
Мы тоже заметили это и подумали: «Влип наш пред!»
Начали прибывать члены избирательной комиссии. Когда они сошлись в полном составе, Герасименко проинструктировал их: как надо наблюдать за избирателем, когда он подходит к столу, как не позволять ему ни на секунду отводить глаза от наблюдающего взгляда и даже... как распознавать врага. То и дело Герасименко окидывал взглядом председателя, и во взгляде этом не было ничего доброго. Закончил он так:
— Для вас это будет трудновато, но мы — здесь. Я и мой заместитель, — Герасименко неожиданно указал на меня,— мы будем все время находиться тут...
Остановлюсь теперь на том, как выдвигались кандидатуры в Верховный Совет, а как за казенных кандидатов «единодушно» голосовал народ, это покажет наша «работа».
Страна разбита на избирательные округа. В каждом баллотируется один кандидат — только один. Кандидаты назначаются партией, но не на основе демократизма внутри ВКП(б). На заседании ЦК партии составляются первые списки — весь ЦК в полном составе, разверстанный по округам: в таком-то Сталин, в таком-то Микоян и т. д. Москва, почти целиком, закреплена за членами Политбюро. Часть районов Москвы оставляется для местных кандидатов: известный стахановец, популярный артист, академик. В результате получается, что Москва никого не забыла, и в числе кандидатов оказались беспартийные актеры, живописцы, ткачи, кружевницы — «блок партийных с беспартийными». Но за Сталина, Кагановича, Ворошилова и других членов Политбюро будут голосовать и на периферии: в Сибири, в Донбассе, на Кавказе, в Средней Азии и т. д. Члены Политбюро будут иметь миллионы и миллионы голосов каждый. Это тоже для внушительности — народ, мол, любит своих вождей.
Осуществляется это таким образом. ЦК ВКП(б) передает список в виде обязательной директивы центральным комитетам республик и областным комитетам РСФСР. Дальше — райкомы и райсоветы, а через них — фабрика, завод, колхоз, где местные партпрофорганизации обязаны найти того, кто выдвинет нужное имя, как бы лично от себя. Колхозники, рабочие, служащие знают уже, что раз выдвинут, значит — так велено сверху, и голосуют с «энтузиазмом». Но ЦК республиканских компартий (Украины, Латвии, Узбекистана и т. д.), областные комитеты также должны заготовить списки кандидатов. Имена этих кандидатов поползут вверх по партийной лестнице и держатся в тайне, пока их не утвердит ЦК ВКП(б). Это, пожалуй, самая скверная работа для республиканских, областных, краевых и районных партийных руководителей, потому что они головой отвечают за каждого кандидата в кандидаты. Впрочем, все эти органы совещаются с местными органами НКВД. Утвержденные списки идут по избирательным округам, заранее разверстанные, и кто-то из избирателей выдвигает указанную ему секретно кандидатуру.
Так как к готовому делу приглашается орган советской власти и даже профсоюз, то получается, будто вся активная часть населения соучаствует в составлении списков, а кандидатуры — то тут, то там — свои, местные доярки, трактористы, слесари, углекопы.
«Блок коммунистов с беспартийными» — изобретение самого Сталина. Другого такого мастера очковтирательства и наглости нет. Иной беспартийный (академик или артист, инженер) и не рад, что его воткнули в списки. Иной, напротив, — весьма польщен. Но больше всего польщенных среди стахановцев и людей из захолустий. Я уже говорил о Джамбуле — это образцовый кандидат сталинского блока коммунистов с беспартийными: тупой, бездарный, тщеславный. Алексей Стаханов — второй пример. Он в одну ночь стал знаменитостью, когда его понудили разыграть роль рекордсмена по добыче угля. Ему дали целую бригаду «помогал» и мобилизовали весь инженерный персонал. Рекорд был дан. Полетели телеграммы, а имя Стаханова стало служить подлому делу: «Гонись за Стахановым — если он мог, почему не можешь ты?» Попробуй сказать, что стахановский рекорд — искусственная цифра, добытая усилиями целой бригады с помощью наилучшей техники. Стаханов не мог оставаться на месте, потому что не мог повторить рекорда. Его выдвигали все выше и выше, сделали даже заместителем наркома (министра) легкой промышленности, но полное отсутствие каких-либо способностей привело к тому, что Стаханова убрали, к великому счастью наркома Лукина. Но имя Стаханова служит порабощению рабочих СССР и по сие время.
Еще одна личность — Мария Демченко. Ей создал имя рекорд на свекловичных полях. Безграмотная, не имеющая представления о ботанике и агрономии, она была возвеличена как талантливая энтузиастка и чуть ли не новатор типа Лютера Бербанка, американского селекционера*.
Каждая отрасль советского хозяйства имеет свое стахановское пугало: железнодорожный транспорт — Кривоноса, текстиль — сестер Виноградовых, обувное производство — Гудова, сельское хозяйство — Марию Демченко, Прасковью Ангелину, волжское пароходство — капитана Чадаева и т. д., и т. п. По разверстке (такой-то отрасли столько-то, а такой — столько-то…) они получают ордена, по разверстке попадают в Верховный Совет. Большинство из них становится членами ВКП(б).
Я сказал выше, что иные не рады этой чести, — да, в списках и в Верховном Совете можно встретить порядочных, умных, даровитых людей. Они — витрина, вывеска, ширма.
Это и есть прямые и тайные выборы. По-советски.
Задолго до шести часов утра у дверей помещения для голосования собрались «энтузиасты» в количестве пяти-шести человек. Это были избиратели по наряду: им было подсказано «проявить воодушевление»… К шести часам подоспел уже (также заранее подготовленный) партийно-советский актив. В рассветной синеве был разыгран пролог к комедии, ставшей кое для кого трагичной без единой улыбки.
Фоторепортеры, конечно, вертелись тут же. Уже назавтра газеты запестрели портретами, групповыми снимками и — якобы непроизвольными, а в действительности тщательно срепетированными — сценками. Эти аксессуары оживляли мертвые столбцы передовиц, схожих одна с другой, как сиамские близнецы. Слово, в котором подсоветский каторжанин (по конституции — «советский гражданин») не ощущал ничего, кроме обязательного ярлыка, — слово «Сталин» торчало в строках, в заголовках, над картинками, — всюду и везде, без всякой надобности. Это были молитвословия, славословия в честь Сосо Джугашвили, отказавшегося от своего имени ради жестко, завоевательно звучащей партийной клички «Сталин».
Не так уж много потребовалось времени, чтобы пропустить через избирательный участок актив. Ушел последний лицедей, и наступила пауза: избиратели не появляются. Комиссия нервничает. Туда-сюда посылаются требования: поторопить! Мобилизуются советские учреждения, управляющие домами, по квартирам всего участка рассылаются «толкачи» (напоминатели). Они скромно стучатся в двери, застенчиво напоминают хозяевам о необходимости «исполнить долг». Они говорят, что нельзя же, чтобы наш участок отстал от других — он рапортует вышестоящим организациям ежечасно. Толкачи так строят план своих уговоров, что вы слышите угрозу. Тогда вы спешите, мысленно бранясь: «Будь она проклята, эта комедия!»
Начали прибывать серьезные, задумчивые люди — эти люди играют «торжественный момент»! Иного способа скрыть злость и раздражение нет, ибо весело ухмыляться, как утренние активисты, далеко не каждый советский раб умеет… И он играет — как может.
Оперуполномоченный проявляет «чекистскую бдительность» (его выражение). Он заглядывает избирателям в глаза и ехидно спрашивает: «Ну, что вы так поздно?» Переодетый курсант сопровождает получившего бюллетень избирателя до самой кабины. Оперуполномоченный сигнализирует сидящему за столом курсанту, чтобы он записал фамилию вот этого и вон того: значит они уже под подозрением.
Я случайно замечаю: на некоторых бюллетенях стоит микроскопический номерок — под этим номером вписан в книги голосовавших тот, кто этот бюллетень получил… «Так-так, — думаю я, — вот она тебе, тайна выборов!» Впоследствии я узнал, что номеровал один из членов комиссии — тоже чекист и чином выше оперуполномоченного. А мы и не знали, что не одни представляем тут «сталинское недремлющее око» — НКВД.
Сопровождающий курсант галантно предлагает избирателю «карандашик». Избиратели — разные: один берет и благодарит, другой отвечает: «У меня есть», третий (он-то и оказывается сообразительным), отказывается говоря: «Да зачем же? Наш кандидат…» — что-нибудь в похвалу кандидата.
Имена избирателей первого и второго типа записывались оперуполномоченным — на всякий случай, потому что они, подлецы, могут, пожалуй, вычеркнуть имя кандидата или написать на бюллетене непотребность.
Так оно и было: перечеркивали бюллетени крестом, вписывали: «Накормите людей!» — «Долой советскую каторгу!» — «Все вы…» — это уже для печати не годится — то, что следовало дальше.
Сколько в СССР наивных людей! Никакая, видно, выучка не идет им впрок. Большевизм измолол 30—40 миллионов людей, вклинился в семью, в школу, в церковь, отравил и заразил любовь и дружбу, а простаки еще думают обмануть самого сатану. Шарахаясь от вывески НКВД, люди доверчиво и невнимательно приближаются к тем зданиям, над которыми висит обозначение «Суд», «Учетно-статистический отдел», «Отдел кадров лесопильного завода имени тов. Дзержинского», «Районное управление милиции» и т. п. Но эти учреждения — заготовители сырья для фабрики убийств и истязаний, именуемой НКВД. Эти учреждения консультируют, исследуют, свидетельствуют.
Сопровождающий курсант, как бы в избытке чувств, дернул занавеску кабины. Тотчас извинился. Но он успел заметить: может быть, избиратель вертел карандаш в руках, когда в этом нет надобности, ибо фамилия кандидата отпечатана в типографии и он один-одинешенек, этот кандидат; может быть (если избиратель отказался от карандаша), сдвинул с места тот карандаш, который положен в кабине (в каждой кабине лежал карандаш — символ свободы воли избирателя).
Умный избиратель находу заклеивает конверт, мгновенно входит и мгновенно же выходит — всякому ясно, что он ни в чем не сомневается, со всем согласен и «голоснул», как приказано. Мы учитывали все…
Председатель избирательной комиссии водит пальцем по избирательным спискам: там-то и там-то живут — гражданин НН, ему восемдесят лет, гражданин ММ с парализованными ногами… Это же клад! Вот в чем избирательная комиссия может проявить себя.
— Ну, что там?.. Послали за НН машину? Где тот тип, который должен привезти ММ в шарабане?
Умилительно? — да, советская власть форсит: вот какая у нас невиданная в истории забота о людях, — даже расходы по доставке списываем в пассив государственного бюджета.
Свозили калек и немощных также по принципу соревнования между толкачами — кто больше навезет. Навезли с дюжину. Кое за кого голосовали курсанты, т. е. заклеивали готовые бюллетени в готовые конверты. Иные и сами были еще в состоянии осилить задачу: дрожащие руки тыкали в конверт листок, серые сухие языки заклеивали. Привезли старушку лет 70 — не самую старую, но самую слабую. Ее внесли на руках, и председатель был в восторге. Он сам совался к ней с бюллетенем и уже надо было поплевать на обрез конверта, чтобы расплеваться с долгом по отношению к товарищу Сталину и (почему, собственно?) — к народу. Разбинтовали похожую на шелковичный кокон избирательницу и… нашли — там, под шалями и одеялами, — трупик. Извозчик ткнул кулаком правой руки в ладонь левой и сокрушенно сказал:
— Сейчас ведь была жива… Подъезжали сюда, спрашивала, куда, мол, меня везут… Вот ты ведь, дело какое!
Иначе реагировал председатель избирательной комиссии (и этим, кажется, оправдал себя в глазах оперуполномоченного). Председатель развернул плечи, как бы набирая духу, и торжественно произнес:
— Вот, товарищи, подлинная патриотка советской власти! Мертвая, а пришла голосовать!
«Дурак!» — пронеслось в моем мозгу. Нет, реплика председателя пришлась по сердцу оперуполномоченному, и он подкрепил:
— Кабы все такие!.. Старуха была что надо!
На следующий день газеты расписывали: «Акулина Тимофеевна Редькина, будучи тяжело больной, потребовала, чтобы ей дали возможность осуществить право свободного избирателя самой свободной страны мира. В царские, темные и глухие времена, она ничего не знала, кроме кухни… Трясущимися от радости руками она взяла бюллетень… Благородное волнение охватило ее, но силы Акулины Тимофеевны, надорванные лишениями дореволюционного времени, не выдержали».
Наконец, поздно ночью, закончилась демонстрация «единения партийных и беспартийных» вокруг «лучших людей страны», якобы выдвинутых народом в кандидаты Верховного Совета. Оперуполномоченный отпустил милицейскую охрану, оставив лишь часть постов. Курсанты школы НКВД остались на месте в полном составе. Комиссия по подсчету голосов приступила к работе, усевшись в конце стола. Мы сели группой на другом конце.
Перетащили урну. Оперуполномоченный стал за спинами курсантов, переходил вправо, влево, следя, как курсанты (а не члены комиссии) вынимали из урны конверты, вскрывали их, разглядывали бюллетени. Подавляющее большинство бюллетеней свидетельствовало о благоразумии избирателей — бюллетень девственно чист. Но вот — один, другой… третий…
Курсанты молча откладывают бюллетени — перечеркнутые, целиком, с угла на угол, с зачеркнутой фамилией, с надписями вроде вышепривиденных.
Этих бюллетеней сидящая далеко на противоположном конце стола комиссия не видит. Мало того, члены комиссии будто и не замечают, что на их конец стола перебрасываются не все бюллетени, что то один, то другой курсант затормозил поток.
Итак, отложенные бюллетени скапливаются. Кто опустил их в урну? — Прошло ведь столько народа!.. Но сыск в СССР образцов, едва ли есть еще хотя бы одна страна, обладающая подобным всеохватывающим сыском. Бюллетени идут в судебную экспертизу, в лаборатории, в картотеки. Действует дактилоскопический метод, графология. Избиратели-протестанты наивны: они не научились менять почерк, они брали бюллетени голой рукой, всеми пальцами.
Первый этап — УСО, учетно-статистический отдел, обладающий великолепным шифровальным отделом и лабораторией опознавания. Почти немедленно (группировка отпечатков пальцев гениально проста) 40 % бюллетеней были разгаданы. Трудней с надписями. На отыскивание виновных было потрачено немало времени. Наша работа оправдала себя в том отношении, что мы имели список всех мало-мальски подозрительных избирателей. Это сузило круг лиц, которых надо разоблачить. Использованы были записки и формы, на которых можно было найти ту же руку, — в конторе, на складах, на производстве, где тот или иной подозреваемый работал. На заводе, например, почти каждый рабочий подавал когда-нибудь заявление, если он, по роду работы, даже и не пишет там никогда и ничего. Допустим, что избиратель АБ нигде не оставил своего почерка. Тогда надо за ним поохотиться. Пошлите к нему якобы агента по проверке электропроводки и пусть агент придерется к чему-нибудь. Протестующему АБ он предложит жаловаться: «Напишите заявление». Неубранный снег на крыше или перед домом, помойка, вывешенное во дворе для просушки белье — все это годится для шантажа и выманивания «заявления». Мы, в качестве представителей НКВД, свезли бюллетени в УСО, руководимые и надзираемые оперуполномоченным. Кто-то доставил в УСО образцы почерков, привлекалась судебная экспертиза (как окончательная квалифицированная агентура), и все меньше становилось неопознанных «врагов народа». Аресты длились, минимум, с полгода после дня выборов.
Надо заметить, что все эти бюллетени просто не шли даже и в валовый подсчет. Отсюда обычная для советских выборов цифра участвовавших в голосовании: 96, 97, 98 процентов. Отсюда же и стопроцентное голосование «за».
Наш опыт и наш кругозор весьма расширились — спасибо выборам в Верховный Совет СССР! "
