Император Август-2
- Автор темы AlexeyP
- Дата начала
Aelia
Virgo Maxima
Да, по-видимому, Аспренат был оправдан. Скорее всего, именно об этом деле сообщает Дион Кассий (LV 3, 4, 3), правда, не называя ни имен участников, ни сути обвинения.
He (Август - А.) also stood by a friend who was defendant in a suit, after first having communicated his purpose to the senate; and he saved his friend, but was so far from being angry with the friend's accuser, though this man had indulged in the utmost frankness in his speech, that later on, when the same man appeared before him, as censor, for a scrutiny of his morals, the emperor acquitted him, saying openly that the other's frankness was necessary for the Romans on account of the baseness of the majority of them.
То, что здесь сказано об обвинителе, идеально подходит к Кассию Северу. И Август, советующийся с сенатом, тоже подходит.
He (Август - А.) also stood by a friend who was defendant in a suit, after first having communicated his purpose to the senate; and he saved his friend, but was so far from being angry with the friend's accuser, though this man had indulged in the utmost frankness in his speech, that later on, when the same man appeared before him, as censor, for a scrutiny of his morals, the emperor acquitted him, saying openly that the other's frankness was necessary for the Romans on account of the baseness of the majority of them.
То, что здесь сказано об обвинителе, идеально подходит к Кассию Северу. И Август, советующийся с сенатом, тоже подходит.
Aelia
Virgo Maxima
О дочери Августа? Коротко здесь; из источников - Светоний, Дион Кассий. О ее характере и образе жизни довольно много любопытных подробностей сообщается во второй книге Макробия, могу тебе прислать. Об обстоятельствах ее изгнания источники сообщают следующее.
Веллей Патеркул II 100
В Риме в тот самый год, когда божественный Август при посвящении храма Марсу ослепил воображение и зрение римского народа великолепными гладиаторскими играми и навмахиями (тридцать лет назад в консульство Цезаря и Каниния Галла), в его собственном доме разразилось бедствие, о котором стыдно рассказывать и ужасно вспоминать. (3) Ведь его дочь Юлия, полностью пренебрегшая таким отцом и мужем, не упустила ничего из того, что может совершить или с позором претерпеть женщина, и из-за разнузданности и распутства стала измерять величие своего положения возможностью совершать проступки, считая разрешенным все что угодно. (4) Тогда Антоний Юл, — исключительный пример великодушия Цезаря и осквернитель его дома (ведь когда отец Юла потерпел поражение, Цезарь не только даровал Юлу неприкосновенность, но и почтил жреческой должностью, претурой, консулатом, провинциями, а вследствие женитьбы на дочери своей сестры принял в число близких родственников), сам выступил отмстителем за собственное преступление304. Квинций Криспин, пытавшийся скрыть свою испорченность под личиной суровой надменности, Аппий Клавдий, Семпроний Гракх, Сципион и другие лица из обоих сословий с менее известными именами понесли наказание как бы за осквернение чьей-либо супруги, хотя они осквернили дочь Цезаря и супругу Нерона. Юлия была сослана на остров, удалена от глаз отечества и родителей, однако ее сопровождала мать Скрибония, оставаясь ее добровольной спутницей в изгнании.
Сенека, "О благодеяниях", VI 32
The deified Augustus banished his daughter/a who was shameless beyond the indictment of shamelessness, and made public the scandals of the imperial house - that she had been accessible to scores of paramours, that in nocturnal revels she had roamed about the city, that the very forum and the rostrum, from which her father had proposed a law against adultery, had been chosen by the daughter for her debaucheries, that she had daily resorted to the statue of Marsyas, and, laying aside the role of adulteress, there sold her favours, and sought the right to every indulgence with even an unknown paramour.
Carried away by his anger, he divulged all these crimes, which, as emperor, he ought to have punished, and equally to have kept secret, because the foulness of some deeds recoils upon him who punishes them. Afterwards, when with the lapse of time shame took the place of anger, he lamented that he had not veiled with silence matters that he had not known until it was disgraceful to mention them, and often exclaimed: "If either Agrippa or Maecenas had lived, none of this would have happened to me!" So difficult was it for one who had so many thousands of men to repair the loss of two! When his legions were slaughtered, others were at once enrolled; when his fleet was wrecked, within a few days a new one was afloat; when public buildings were swept away by fire, finer ones than those destroyed rose in their place. But the place of Agrippa and Maecenas remained empty all the rest of his life. What! Am I to suppose that there were no more like them who could take their place, or that it was the fault of Augustus himself, because he chose rather to sorrow than to search for others? There is no reason for us to suppose that Agrippa and Maecenas were in the habit of speaking the truth to him; they would have been among the dissemblers if they had lived. It is a characteristic of the kingly mind to praise what has been lost to the detriment of what is present, and to credit those with the virtue of telling the truth from whom there is no longer any danger of hearing it.
Плиний, Естественная история, VII 46
In the life of the now deified emperor Augustus even, whom the whole world would certainly agree to place in this class, if we carefully examine it in all its features, we shall find remarkable vicissitudes of human fate. There was his rejection from the post of master of the horse, by his uncle, and the preference which was given to Lepidus, and that, too, in opposition to his own requests; the hatred produced by the proscription; his alliance in the Triumvirate3 with some among the very worst of the citizens, and that, too, with an unequal share of influence, he himself being entirely borne down by the power of Antony; his illness at the battle of Philippi; his flight, and his having to remain three days concealed in a marsh, though suffering from sickness, and, according to the account of Agrippa and Mecænas, labouring under a dropsy; his shipwreck on the coast of Sicily, where he was again under the necessity of concealing himself in a cave; his desperation, which caused him even to beg Proculeius to put him to death, when he was hard-pressed by the enemy in a naval engagement; his alarm about the rising at Perusia; his anxiety at the battle of Actium; the extreme danger he was in from the falling of a tower during the Pannonian war seditions so numerous among his soldiers; so many attacks by dangerous diseases; the suspicions which he entertained respecting the intentions of Marcellus; the disgraceful banishment, as it were, of Agrippa; the many plots against his life; the deaths of his own children, of which he was accused, and his heavy sorrows, caused not merely by their loss; the adultery of his daughter, and the discovery of her parricidal designs; the insulting retreat of his son-in-law, Nero; another adultery, that of his grand-daughter; to which there were added numerous other evils, such as the want of money to pay his soldiers; the revolt of Illyria; the necessity of levying the slaves; the sad deficiency of young men; the pestilence that raged in the City; the famine in Italy; the design which he had formed of putting an end to his life, and the fast of four days, which brought him within a hair's breadth of death. And then, added to all this, the slaughter of Varus; the base slanders whispered against his authority; the rejection of Posthumous Agrippa, after his adoption, and the regret to which Augustus was a prey after his banishment; the suspicions too respecting Fabius, to the effect that he had betrayed his secrets; and then, last of all, the machinations of his wife and of Tiberius, the thoughts of which occupied his last moments. In fine, this same god, who was raised to heaven, I am at a loss to say whether deservedly or not, died, leaving the son of his own enemy his heir.
Там же, XXI 6
Among ourselves, no such instance of a similar licentiousness is to be found, unless, indeed, in the case of the daughter of the late Emperor Augustus, who, in her nocturnal debaucheries, placed a chaplet on the statue of Marsyas, conduct deeply deplored in the letters of that god.
Тацит, Анналы, I, 53
В том же году скончалась Юлия, некогда из-за распутного поведения заточенная своим отцом Августом на острове Пандатерии, а затем в городе тех регийцев, которые обитают у Сицилийского пролива. При жизни Гая и Луция Цезарей она была замужем за Тиберием, но пренебрегала им как неравным по происхождению; это и было главнейшей причиной его удаления на Родос. Теперь, достигнув власти, он извел ее — ссыльную, обесславленную и после убийства Агриппы Постума потерявшую последние надежды — лишениями и голодом, рассчитывая, что ее умерщвление останется незамеченным вследствие продолжительности ссылки. По сходным побуждениям он расправился и с Семпронием Гракхом, который, знатный, наделенный живым умом и злоязычный, соблазнил ту же Юлию, состоявшую в браке с Марком Агриппой. Но его любострастие не успокоилось и тогда, когда она была выдана замуж за Тиберия. Упорный любовник разжигал в ней своенравие и ненависть к мужу; и считали, что письмо с нападками на Тиберия, которое Юлия написала своему отцу Августу, было сочинено Гракхом.
Светоний, Август, 65
Но среди этих радостей и надежд на процветание и добронравно потомства счастье вдруг его покинуло. Обеих Юлий, дочь и внучку, запятнанных всеми пороками, ему пришлось сослать. Гая и Луция он потерял одного за другим через восемнадцать месяцев – Гай скончался в Ликии, Луций – в Массилии. Он усыновил на форуме перед собранием курий своего третьего внука Агриппу и пасынка Тиберия – но от Агриппы за его низкий и жестокий нрав он вскоре отрекся и сослал его в Соррент. (2) Смерть близких была ему не так тяжела, как их позор. Участь Гая и Луция не надломила его; но о дочери он доложил в сенате лишь заочно, в послании, зачитанном квестором, и после этого долго, терзаясь стыдом, сторонился людей и подумывал даже, не казнить ли ее2. По крайней мере, когда около этого времени повесилась одна из ее сообщниц, вольноотпущенница Феба, он сказал, что лучше бы ему быть отцом Фебы. (3) Сосланной Юлии он запретил давать вино и предоставлять малейшие удобства; он не подпускал к ней ни раба, ни свободного без своего ведома, и всегда в точности узнавал, какого тот возраста, роста, вида, и даже какие у него телесные приметы или шрамы. Только пять лет спустя он перевел ее с острова на материк и немного смягчил условия ссылки; но о том, чтобы совсем ее простить, бесполезно было его умолять. В ответ на частые и настойчивые просьбы римского народа он только пожелал всему собранию таких же жен и таких же дочерей. (4) Ребенка, родившегося у младшей Юлии после ее осуждения, он не захотел ни признавать, ни воспитывать. Агриппу, который не становился мягче и с каждым днем все более терял рассудок, он перевез на остров и, сверх того, заключил под стражу; особым сенатским постановлением он приказал держать его там пожизненно. А на всякое упоминание о нем или о двух Юлиях он только восклицал со стоном:
Лучше бы мне и безбрачному жить и бездетному сгинуть! —
и называл их не иначе, как тремя своими болячками и язвами.
Светоний, Тиберий, 7-11
(2) Женился он (Тиберий - А.) на Агриппине, дочери Марка Агриппы и внучке Цецилия Аттика, римского всадника, письма к которому оставил Цицерон. Но хотя они жили в согласии, хотя она уже родила ему сына Друза и была беременна во второй раз, ему было велено дать ей развод и немедленно вступить в брак с Юлией, дочерью Августа. Для него это было безмерной душевною мукой: к Агриппине он питал глубокую сердечную привязанность, Юлия же своим нравом была ему противна — он помнил, что еще при первом муже она искала близости с ним, и об этом даже говорили повсюду. (3) Об Агриппине он тосковал и после развода; и когда один только раз случилось ему ее встретить, он проводил ее таким взглядом, долгим и полным слез, что были приняты меры, чтобы она больше никогда не попадалась ему на глаза. С Юлией он поначалу жил в ладу и отвечал ей любовью, но потом стал все больше от нее отстраняться; а после того, как не стало сына, который был залогом их союза, он даже спал отдельно. Сын этот родился в Аквилее и умер еще младенцем.
(...)
10. Но среди потока этих успехов, в расцвете лет и сил он неожиданно решил отойти от дел и удалиться как можно дальше. Быть может, его толкнуло на это отвращение к жене, которую он не мог ни обвинить, ни отвергнуть, но не мог и больше терпеть; быть может — желание не возбуждать неприязни в Риме своей неотлучностью и удалением укрепить, а то и увеличить свое влияние к тому времени, когда государству могли бы понадобиться его услуги.
(...)
(4) Немного спустя он узнал, что Юлия, жена его, осуждена за разврат и прелюбодеяния, и что Август от его имени дал ей развод. Он был рад этому известию, но все же почел своим долгом, сколько мог, заступиться перед отцом за дочь в своих неоднократных письмах, а Юлии оставил все подарки, какие дарил, хотя бы она того и не заслуживала.
Дион Кассий, LV 10
Of this, however, Augustus took no account; but when he at length discovered that his daughter Julia was so dissolute in her conduct as actually to take part in revels and drinking bouts at night in the Forum and on the very rostra, he became exceedingly angry. 13 He had surmised even before this time that she was not leading a straight life, but refused to believe it. For those who hold positions of command, it appears, are acquainted with everything else better than with their own affairs; and although their own deeds do not escape the knowledge of their associates, they have no precise information regarding what their associates do. 14 In the present instance, when Augustus learned what was going on, he gave way to a rage so violent that he could not keep the matter to himself, but went so far as to communicate it to senate. As a result Julia was banished to the island of Pandateria, lying off Campania, and her mother Scribonia voluntarily accompanied her. 15 Of the men who had enjoyed her favours, Iullus Antonius, on the ground that his conduct had been prompted by designs upon the monarchy, was put to death along with other prominent persons, while the remainder were banished to islands. And since there was a tribune among them, he was not tried until he had completed his term of office. 16 As a result of this affair many other women, too, were accused of similar behaviour, but the emperor would not entertain all the suits; instead, he set a definite date as a limit and forbade all prying into what had occurred previous to that time. For although in the case of his daughter he would show no mercy, remarking that he would rather have been Phoebe's father than hers, he nevertheless was disposed to spare the rest. This Phoebe had been a freedwoman of Julia's and her accomplice, and had voluntarily taken her own life before she could be punished. It was for this that Augustus praised her.
Веллей Патеркул II 100
В Риме в тот самый год, когда божественный Август при посвящении храма Марсу ослепил воображение и зрение римского народа великолепными гладиаторскими играми и навмахиями (тридцать лет назад в консульство Цезаря и Каниния Галла), в его собственном доме разразилось бедствие, о котором стыдно рассказывать и ужасно вспоминать. (3) Ведь его дочь Юлия, полностью пренебрегшая таким отцом и мужем, не упустила ничего из того, что может совершить или с позором претерпеть женщина, и из-за разнузданности и распутства стала измерять величие своего положения возможностью совершать проступки, считая разрешенным все что угодно. (4) Тогда Антоний Юл, — исключительный пример великодушия Цезаря и осквернитель его дома (ведь когда отец Юла потерпел поражение, Цезарь не только даровал Юлу неприкосновенность, но и почтил жреческой должностью, претурой, консулатом, провинциями, а вследствие женитьбы на дочери своей сестры принял в число близких родственников), сам выступил отмстителем за собственное преступление304. Квинций Криспин, пытавшийся скрыть свою испорченность под личиной суровой надменности, Аппий Клавдий, Семпроний Гракх, Сципион и другие лица из обоих сословий с менее известными именами понесли наказание как бы за осквернение чьей-либо супруги, хотя они осквернили дочь Цезаря и супругу Нерона. Юлия была сослана на остров, удалена от глаз отечества и родителей, однако ее сопровождала мать Скрибония, оставаясь ее добровольной спутницей в изгнании.
Сенека, "О благодеяниях", VI 32
The deified Augustus banished his daughter/a who was shameless beyond the indictment of shamelessness, and made public the scandals of the imperial house - that she had been accessible to scores of paramours, that in nocturnal revels she had roamed about the city, that the very forum and the rostrum, from which her father had proposed a law against adultery, had been chosen by the daughter for her debaucheries, that she had daily resorted to the statue of Marsyas, and, laying aside the role of adulteress, there sold her favours, and sought the right to every indulgence with even an unknown paramour.
Carried away by his anger, he divulged all these crimes, which, as emperor, he ought to have punished, and equally to have kept secret, because the foulness of some deeds recoils upon him who punishes them. Afterwards, when with the lapse of time shame took the place of anger, he lamented that he had not veiled with silence matters that he had not known until it was disgraceful to mention them, and often exclaimed: "If either Agrippa or Maecenas had lived, none of this would have happened to me!" So difficult was it for one who had so many thousands of men to repair the loss of two! When his legions were slaughtered, others were at once enrolled; when his fleet was wrecked, within a few days a new one was afloat; when public buildings were swept away by fire, finer ones than those destroyed rose in their place. But the place of Agrippa and Maecenas remained empty all the rest of his life. What! Am I to suppose that there were no more like them who could take their place, or that it was the fault of Augustus himself, because he chose rather to sorrow than to search for others? There is no reason for us to suppose that Agrippa and Maecenas were in the habit of speaking the truth to him; they would have been among the dissemblers if they had lived. It is a characteristic of the kingly mind to praise what has been lost to the detriment of what is present, and to credit those with the virtue of telling the truth from whom there is no longer any danger of hearing it.
Плиний, Естественная история, VII 46
In the life of the now deified emperor Augustus even, whom the whole world would certainly agree to place in this class, if we carefully examine it in all its features, we shall find remarkable vicissitudes of human fate. There was his rejection from the post of master of the horse, by his uncle, and the preference which was given to Lepidus, and that, too, in opposition to his own requests; the hatred produced by the proscription; his alliance in the Triumvirate3 with some among the very worst of the citizens, and that, too, with an unequal share of influence, he himself being entirely borne down by the power of Antony; his illness at the battle of Philippi; his flight, and his having to remain three days concealed in a marsh, though suffering from sickness, and, according to the account of Agrippa and Mecænas, labouring under a dropsy; his shipwreck on the coast of Sicily, where he was again under the necessity of concealing himself in a cave; his desperation, which caused him even to beg Proculeius to put him to death, when he was hard-pressed by the enemy in a naval engagement; his alarm about the rising at Perusia; his anxiety at the battle of Actium; the extreme danger he was in from the falling of a tower during the Pannonian war seditions so numerous among his soldiers; so many attacks by dangerous diseases; the suspicions which he entertained respecting the intentions of Marcellus; the disgraceful banishment, as it were, of Agrippa; the many plots against his life; the deaths of his own children, of which he was accused, and his heavy sorrows, caused not merely by their loss; the adultery of his daughter, and the discovery of her parricidal designs; the insulting retreat of his son-in-law, Nero; another adultery, that of his grand-daughter; to which there were added numerous other evils, such as the want of money to pay his soldiers; the revolt of Illyria; the necessity of levying the slaves; the sad deficiency of young men; the pestilence that raged in the City; the famine in Italy; the design which he had formed of putting an end to his life, and the fast of four days, which brought him within a hair's breadth of death. And then, added to all this, the slaughter of Varus; the base slanders whispered against his authority; the rejection of Posthumous Agrippa, after his adoption, and the regret to which Augustus was a prey after his banishment; the suspicions too respecting Fabius, to the effect that he had betrayed his secrets; and then, last of all, the machinations of his wife and of Tiberius, the thoughts of which occupied his last moments. In fine, this same god, who was raised to heaven, I am at a loss to say whether deservedly or not, died, leaving the son of his own enemy his heir.
Там же, XXI 6
Among ourselves, no such instance of a similar licentiousness is to be found, unless, indeed, in the case of the daughter of the late Emperor Augustus, who, in her nocturnal debaucheries, placed a chaplet on the statue of Marsyas, conduct deeply deplored in the letters of that god.
Тацит, Анналы, I, 53
В том же году скончалась Юлия, некогда из-за распутного поведения заточенная своим отцом Августом на острове Пандатерии, а затем в городе тех регийцев, которые обитают у Сицилийского пролива. При жизни Гая и Луция Цезарей она была замужем за Тиберием, но пренебрегала им как неравным по происхождению; это и было главнейшей причиной его удаления на Родос. Теперь, достигнув власти, он извел ее — ссыльную, обесславленную и после убийства Агриппы Постума потерявшую последние надежды — лишениями и голодом, рассчитывая, что ее умерщвление останется незамеченным вследствие продолжительности ссылки. По сходным побуждениям он расправился и с Семпронием Гракхом, который, знатный, наделенный живым умом и злоязычный, соблазнил ту же Юлию, состоявшую в браке с Марком Агриппой. Но его любострастие не успокоилось и тогда, когда она была выдана замуж за Тиберия. Упорный любовник разжигал в ней своенравие и ненависть к мужу; и считали, что письмо с нападками на Тиберия, которое Юлия написала своему отцу Августу, было сочинено Гракхом.
Светоний, Август, 65
Но среди этих радостей и надежд на процветание и добронравно потомства счастье вдруг его покинуло. Обеих Юлий, дочь и внучку, запятнанных всеми пороками, ему пришлось сослать. Гая и Луция он потерял одного за другим через восемнадцать месяцев – Гай скончался в Ликии, Луций – в Массилии. Он усыновил на форуме перед собранием курий своего третьего внука Агриппу и пасынка Тиберия – но от Агриппы за его низкий и жестокий нрав он вскоре отрекся и сослал его в Соррент. (2) Смерть близких была ему не так тяжела, как их позор. Участь Гая и Луция не надломила его; но о дочери он доложил в сенате лишь заочно, в послании, зачитанном квестором, и после этого долго, терзаясь стыдом, сторонился людей и подумывал даже, не казнить ли ее2. По крайней мере, когда около этого времени повесилась одна из ее сообщниц, вольноотпущенница Феба, он сказал, что лучше бы ему быть отцом Фебы. (3) Сосланной Юлии он запретил давать вино и предоставлять малейшие удобства; он не подпускал к ней ни раба, ни свободного без своего ведома, и всегда в точности узнавал, какого тот возраста, роста, вида, и даже какие у него телесные приметы или шрамы. Только пять лет спустя он перевел ее с острова на материк и немного смягчил условия ссылки; но о том, чтобы совсем ее простить, бесполезно было его умолять. В ответ на частые и настойчивые просьбы римского народа он только пожелал всему собранию таких же жен и таких же дочерей. (4) Ребенка, родившегося у младшей Юлии после ее осуждения, он не захотел ни признавать, ни воспитывать. Агриппу, который не становился мягче и с каждым днем все более терял рассудок, он перевез на остров и, сверх того, заключил под стражу; особым сенатским постановлением он приказал держать его там пожизненно. А на всякое упоминание о нем или о двух Юлиях он только восклицал со стоном:
Лучше бы мне и безбрачному жить и бездетному сгинуть! —
и называл их не иначе, как тремя своими болячками и язвами.
Светоний, Тиберий, 7-11
(2) Женился он (Тиберий - А.) на Агриппине, дочери Марка Агриппы и внучке Цецилия Аттика, римского всадника, письма к которому оставил Цицерон. Но хотя они жили в согласии, хотя она уже родила ему сына Друза и была беременна во второй раз, ему было велено дать ей развод и немедленно вступить в брак с Юлией, дочерью Августа. Для него это было безмерной душевною мукой: к Агриппине он питал глубокую сердечную привязанность, Юлия же своим нравом была ему противна — он помнил, что еще при первом муже она искала близости с ним, и об этом даже говорили повсюду. (3) Об Агриппине он тосковал и после развода; и когда один только раз случилось ему ее встретить, он проводил ее таким взглядом, долгим и полным слез, что были приняты меры, чтобы она больше никогда не попадалась ему на глаза. С Юлией он поначалу жил в ладу и отвечал ей любовью, но потом стал все больше от нее отстраняться; а после того, как не стало сына, который был залогом их союза, он даже спал отдельно. Сын этот родился в Аквилее и умер еще младенцем.
(...)
10. Но среди потока этих успехов, в расцвете лет и сил он неожиданно решил отойти от дел и удалиться как можно дальше. Быть может, его толкнуло на это отвращение к жене, которую он не мог ни обвинить, ни отвергнуть, но не мог и больше терпеть; быть может — желание не возбуждать неприязни в Риме своей неотлучностью и удалением укрепить, а то и увеличить свое влияние к тому времени, когда государству могли бы понадобиться его услуги.
(...)
(4) Немного спустя он узнал, что Юлия, жена его, осуждена за разврат и прелюбодеяния, и что Август от его имени дал ей развод. Он был рад этому известию, но все же почел своим долгом, сколько мог, заступиться перед отцом за дочь в своих неоднократных письмах, а Юлии оставил все подарки, какие дарил, хотя бы она того и не заслуживала.
Дион Кассий, LV 10
Of this, however, Augustus took no account; but when he at length discovered that his daughter Julia was so dissolute in her conduct as actually to take part in revels and drinking bouts at night in the Forum and on the very rostra, he became exceedingly angry. 13 He had surmised even before this time that she was not leading a straight life, but refused to believe it. For those who hold positions of command, it appears, are acquainted with everything else better than with their own affairs; and although their own deeds do not escape the knowledge of their associates, they have no precise information regarding what their associates do. 14 In the present instance, when Augustus learned what was going on, he gave way to a rage so violent that he could not keep the matter to himself, but went so far as to communicate it to senate. As a result Julia was banished to the island of Pandateria, lying off Campania, and her mother Scribonia voluntarily accompanied her. 15 Of the men who had enjoyed her favours, Iullus Antonius, on the ground that his conduct had been prompted by designs upon the monarchy, was put to death along with other prominent persons, while the remainder were banished to islands. And since there was a tribune among them, he was not tried until he had completed his term of office. 16 As a result of this affair many other women, too, were accused of similar behaviour, but the emperor would not entertain all the suits; instead, he set a definite date as a limit and forbade all prying into what had occurred previous to that time. For although in the case of his daughter he would show no mercy, remarking that he would rather have been Phoebe's father than hers, he nevertheless was disposed to spare the rest. This Phoebe had been a freedwoman of Julia's and her accomplice, and had voluntarily taken her own life before she could be punished. It was for this that Augustus praised her.
Aemilia
Flaminica
Чисто по первому впечатлению...я не понимаю каким был настоящий Август. Светоний описывает поведение, которое можно разделить как минимум на двух людей, если не больше. То что он хорошо умел притворяться, понятно. Но меня занимает вопрос...а когда он притворялся? Каково поведение настоящего Августа...какие из поступков свойственны настоящему Августу... Хотя у меня есть такое предположение, что жетскость Августа в определенные моменты была обусловлена теми условиями в которых он во все это ввязался...
Aelia
Virgo Maxima
Ничего удивительного! По-моему, и никто этого не понимает. Август был великолепным актером. В результате на основании наличного материала о нем можно сделать самые разнообразные выводы. И все они будут так или иначе подтверждены источниками. Ты же видела, какие громы тут в свое время гремели. Был ли Август наследником Цезаря или Помпея? Это еще что! Некоторые авторы считают Августа наследником Брута и Кассия. Или Цицерона. Или Суллы. Вот так-то...
Aelia
Virgo Maxima
Гульермо Ферреро считал Августа убежденным республиканцем. По его мнению, Август весьма охотно восстановил бы сенатскую республику и отказался от единовластия. Но сенаторы просто не желали брать на себя ответственность, как Август их ни пинал.
Ну, это уже более серьезная точка зрения, это Шур и тот же Мейер. Цицерона некоторые считают родоначальником теории принципата. В его трактате "О государстве" рассматривается вопрос об идеальном государственном устройстве и вводится фигура принцепса или rector'а - первого сенатора среди равных, руководителя государственных дел. Подробнее об этой теории и возражения Утченко см., например, здесь
Aelia
Virgo Maxima
Я честно говоря не совсем понимаю, в чем выражалось "пинание" Августом сенаторов...
Если не ошибаюсь, Ферреро приводит как пример установленный Августом штраф за непосещение заседаний сената. И в целом все его меры по восстановлению общественной морали, нравов и обычаев предков...
Aemilia
Flaminica
Спасибо, я прочла. Насколько я понимаю, Август не совсем соответствовал тому, о чем писал Цицерон. Точнее, по сути не соответствовал совсем. По форме может быть, но и то вряд ли...
Aemilia
Flaminica
Ну, мораль, нравы и обычаи это как мне кажется не совсем то. Хотя...но ведь фактически насколько я понимаю, Август вел себя с Сенатом довольно бесцеремонно, даже более чем... Рискну высказать предположение, что все эти меры Августом проводились в рамках общей политики стабилизации ситуации в стране и наведении хоть какого-то порядка. Ведь что творилось с Римом в предыдущие годы? Ну примерно так. Как думаешь, может быть так? Просто как-то его политика не производит впечатления того, что он старался скинуть власть, а сенаторы отнекивались...
Aelia
Virgo Maxima
Полагаю, что Цицерону вряд ли бы понравилось то государство, которое построил Август...
Ну, свое мнение я уже много раз высказывала. Август желал получить единовластие и получил его. Но этого было недостаточно; власть требовалось еще и удержать; с этой целью он и создал видимость восстановленной республики. Внешне он оказывал сенату уважение (хотя, конечно, всякие там были эпизоды). Формально полномочия сената были достаточно велики (хотя даже формально они не были равны полномочиям Августа, а фактически это соотношение было еще хуже для сената). Августу действительно было жизненно важно обеспечить нормальное сотрудничество с сенаторами. Но он рассматривал их не как равноправных партнеров, а как подчиненных, хотя и с правом голоса (разумеется, это были подчиненные на ответственных постах и они, в свою очередь, тоже имели подчиненных). Разумеется, ему хотелось, чтобы его подчиненные добросовестно выполняли свои обязанности. Полагаю, что вся эта программа восстановления нравов была разработана с достаточно искренними намерениями.
Aemilia
Flaminica
Согласна.
Об искренности его намерений я и не спорю. Другой вопрос, каковы были эти намерения. Попинать сенаторов и отдать им власть или организовать нормальное функционирование государства? Сделать так, чтоб, как ты сказала подчиненные выполняли свои обязанности добросовестно. Но подчиненные. Насколько я понимаю...
Aemilia
Flaminica
Нет, если мнение Мейера я вполне могу нормально воспринимать и обсуждать, то Ферреро все же для меня слишком экзотичен.
Для меня тоже
А насчет Мейера...судя по тому что я прочла по ссылке...это как-то притянуто за уши. Насколько я поняла из аргументации Утченко Цицерон не имел в виду ничего близкого к тому, что построил Август...