Этот подход нужен, конечно, - но больше всего для написания истории повседневной жизни. При его последовательном проведении в изучении политики получается Бобровникова - она верит речам Цицерона и в результате проваливается как исследователь.
Проблема Бобровниковой не в том, что она верит источникам, а в том, что она верит тому, чему хочет верить. Например, когда она пишет про битву при Магнезии, она очень лихо разделывается с традицией Полибия, потому что хочет доказать, что и там тоже победил Сципион Африканский. Она прекрасно объясняет, почему Полибий все врет и верить ему не надо. Любой конспиролог позавидует.
Соответственно, чем меньше историк верит источникам - тем лучше он исследует политику (и тем хуже - рацион питания).
Если довести это утверждение до логического завершения, то получится, что лучший исследователь - это тот, кто обходится вообще без источников.
Вообще это вопрос цели. Вы (больше, это вопрос приближения к одному из полюсов а не слияния с ним, понятно, что в реальности речь идёт о соотношениях - предположим, у Вас 80 знать/20 понимать) хотите знать, я - понимать. Вас больше интересует материя, меня - дух. Вы верите, что есть объективные факты, я - что есть общие законы. Вам интереснее то, что было, мне - почему было. Вам ближе "левый" подход, мне - "правый". Вам интересно заполнение бесконечных клеточек генеалогических кроссвордов, мне - вычислять по намёкам и обмолвкам, к кому и как переходили после смерти нобиля тайны, компромат и связи. Вы хотите узнать, что сказал Помпей перед смертью, я - куда делся его архив. И т.д.
Меня как-то удивляет, что Вы противопоставляете одно другому. Я хочу знать и ищу объективные факты именно потому, что я хочу понять. И считаю, что знание объективных фактов поможет мне приблизиться к пониманию событий. Если воспользоваться Вашим примером, мне интересно, что сказал Помпей перед смертью, потому что в этих словах может заключаться какая-то важная информация: например, о том, кому он отдал свой архив.
И даже если он этого именно не сказал – в любом случае, эти слова дают возможность (действительно, дают!) узнать о Помпее как о человеке нечто, что потом можно использовать при анализе действий Помпея в других ситуациях. Вы же, видимо, считаете нужным отталкиваться не от фактов, а от неких заранее принятых представлений о том, как все должно происходить («общих законов»), и избыток фактов Вам как будто даже иногда мешает (прошу прощения, если ошибаюсь).
Я только полагаю, что Пизон и Помпей не "ссорились" (то есть действовали совместно, при этом они могли, конечно, на публике говорить не совпадающие и даже противоположные вещи, что Цицерон на голубом глазу и принимает за "ненависть"), что всё, что описывает Цицерон, показывает, что Пизон всё время действовал в интересах Помпея.
Ну а я считаю, что у Пизона с Помпеем отношения действительно испортились, хотя «ненависть» для этого – конечно, чересчур сильное слово.
По-моему Клодий имел самое прямое отношение к Помпею. Это была для Помпея авангардная схватка, проба сил. Именно тогда, в конце 62- начале 61 самым главным был вопрос - будут ли судить Помпея, и если да, какие у них на победу шансы. По состоянию на ноябрь-63, скажем, суд был целиком в руках Катула (но не Катона, хихи). Больше того, я так понимаю, что так как Помпея назначали командовать специальным законом - то можно предположить, что и судили бы его специальным судом, то есть вся движуха была именно что репетицией суда над Помпеем и её итоговая неудача сильно укрепила позиции Помпея (хотя и показала, что один "его" консул в состоянии бороться против К-К и портить им нервы, но не победить).
Ну вот. То Вы писали, что, мол, влияние у Помпея не бесконечное, надолго не хватит, если тратить его по пустякам. А теперь Помпей у Вас начинает тратить это влияние на совершеннейшие пустяки, не имеющие для него никакого значения, вместо того, чтобы заниматься действительно важными делами.
Какое отношение дело Клодия может иметь к предполагаемому обвинению Помпея? Что между ними общего? Клодия судят за святотатство, Помпея судили бы за умаление величия либо за вымогательство. Конечно же, никакого специального суда создавать для этого не стали бы. Создание суда требует значительных усилий и представляет массу сложностей для обвиняющей стороны; на этом этапе обязательно появится много дополнительных возможностей затормозить дело. Специальный суд для Клодия нужен был потому, что совершенное им преступление не было подведомственно ни одной из постоянных комиссий. Действия Помпея на Востоке прекрасно подпадали под юрисдикцию двух существующих судов; с какой стати создавать чрезвычайный? Какое имеет значение – специальный закон или нет? Габиний тоже получил Сирию специальным законом, но судили его в регулярных судах.
Я не вижу, каким образом суд над Клодием можно рассматривать как репетицию суда над Помпеем: слишком разные это фигуры и слишком разные это дела. Что, собственно, Помпей хотел проверить? Хватит ли у него влияния мобилизовать толпу и хватит ли у него денег купить суд? Денег у Помпея было очень много, он это прекрасно знал. Вопрос-то был в том, как поведут себя судьи (согласятся ли они взять взятку) и как поведет себя сенат (например, не объявит ли он SCU в связи с беспорядками). Какие были основания ожидать, что в деле Клодия основные участники поведут себя так же, как в деле Помпея?
Наконец, в конечном счете суд-то купил вовсе не Помпей, и я не вижу никаких оснований считать, что это было сделано в его интересах. Так что я продолжаю считать поведение Пизона его личной прихотью.
Во-первых, мне из контекста это совершенно не ясно.
Cic. Att. I 16, 8
Опять-таки я (мне не кажется, что я дерзко хвастаю, когда говорю о себе тебе, особенно в письме, не предназначенном для других), опять-таки я, повторяю, поддержал павших духом честных граждан, каждого успокаивая, ободряя;
преследуя продажных судей и не давая им покоя, я пресек дерзкие речи всех его сторонников и пособников его победы. Я ни разу не допустил, чтобы консул Писон в чем-либо удержал свой успех, отнял у него уже обещанную ему Сирию, призвал сенат к его былой строгости и ободрил его в его унынии.
Клодия в его присутствии я сокрушил и последовательной речью, преисполненной важности, и в прениях в таком роде.
Цицерон говорит о Клодии и до, и после Сирии. Совершенно ясно, что в его сознании эти вопросы были как-то увязаны (не содержательно, разумеется, а политически). Видимо,
политически лишение Пизона Сирии было обставлено как наказание за его позицию в деле Клодия. Если, как я считаю, Пизон вмешался в дело Клодия в своих собственных интересах, а не в интересах Помпея, то я думаю, что основные претензии Помпей должен был обратить именно к нему.
Во-вторых, вопрос о Сирии был для Помпея исключительно важным, вообще, собственно, наряду с египетским, главным вопросом политики на следующие 10 лет, но эту тему давайте отложим до обсуждения моего эссе.
Ну и чем же так ужасно навредил Помпею в Сирии Филипп? В чем катастрофа? Что он там вообще совершил, достойного упоминания? Защищался от арабов? Караул! Да, это поистине страшный человек...
Я прекрасно понимаю, почему Помпея могла обеспокоить перспектива наместничества Красса в Сирии и большой войны с Парфией. Это автоматически привело бы к коренному изменению всего установленного Помпеем порядка в провинции. Но преторий Филипп, право, не стоил таких переживаний.
Одно дело возражать против закона до опубликования проекта, другое - после, возражая после Цицерон фактически топит проект. Выдвигать новый, если Цицерон хорошенечко потянул с возражениями, может быть уже в это, январское "окно" поздно, то есть своими придирками Цицерон как минимум затягивает дело эдак на полгода, до летнего сезона выборов, когда в Рим собирается муниципальная знать и выдвигать популярные законы "не сезон".
Вы о чем вообще? Какое «летнее окно»? Вот именно в период выборов выдвигать законы вообще было нельзя, Тэйлор вполне ясно об этом пишет. Но и до лета, и после него можно было найти возможность для проведения закона: всего в году комициальных дней было 195. Цезарь в свое консульство провел массу законов, и из них только первый аграрный – в январе. Вопросы о восточных распоряжениях и об откупах, видимо, были решены в марте, второй аграрный закон и закон Ватиния – в апреле-мае, плюс когда-то еще был закон о вымогательстве. Откуда это представление о том, что если закон не принят в январе, то его вообще принять не удастся?
А если Помпей Цицерону проект заранее не показал - наверное он не считал его позицию, как Вы, "вменяемой" и ничего хорошего от "Лелия" и не ждал, и просто не хотел дать Цц время подготовить контр-аргументы и придирки.
Как Помпей мог считать позицию Цицерона вменяемой или невменяемой, когда тот ее еще не высказал? Точно так же я, со своей стороны, могу предположить, что Помпей не показал Цицерону законопроект потому, что
ожидал от него гораздо более невменяемой реакции, чем та, которую тот продемонстрировал в реальности. Надо сказать, что в 63 г. своим союзом с оптиматами Цицерон дал все основания для таких ожиданий.
Ну да, именно эту форму сенатской обструкции - цепляться к ерунде - Цезарь и пытался предотвратить, не публикуя закон и прося у сената заранее обнародовать придирки, которыми закон можно будет потом утопить. Экий наивный.
Прошу прощения, но поправки Цицерона все же ерундой вовсе не были, как Вы и сами выше признаете. Это было достаточно серьезное изменение закона. У меня не вызывает сомнений, что Цицерон руководствовался именно теми мотивами, которые он называет в письме Аттику: он пытался защитить частную собственность в рамках своей обычной политики согласия. Он пытался сохранить поддержку состоятельных муниципалов, которые были для него очень важной опорой. Он не ставил себе целью утопить весь закон, но пытался выкинуть оттуда все, что ему показалось вредным. И Цезарь, видимо, заранее все это учел, составляя свой проект. Значит, сами по себе, содержательно, поправки Цицерона не были для Помпея неприемлемы. А об их процедурном вреде я написала выше: мне он не очевиден.
